Заключение

Россия и Польша вот уже более тысячи лет являются соседями. Как обычно, русско-польские отношения охватывали широкий спектр явлений — от борьбы за определение своих границ до глубоких культурных связей. Рассматривая советско-польские отношения 20—30-х годов XX века, трудно не заметить их глубинной связи с предшествующим развитием. Конечно, новые социально-политические и националистические идеи, столь популярные в то время, наложили свой неповторимый отпечаток на развитие отношений между двумя странами. Полоса нового передела мира и Восточной Европы, в частности, открывшаяся Первой мировой войной, самым непосредственным образом втянула с свой водоворот и Россию, и Польшу. Колоссальный психологический и культурологический шок, испытанный всеми участниками войны 1914—1918 гг., стал основой того уровня жестокости, которым отличалось создание новых государств и установление новых границ в Восточной Европе.

Советско-польские отношения изначально были отягощены проблемами территориального размежевания разных регионов бывшей Российской империи. К этому добавлялась еще почти 100-летняя пропаганда в Польше идеи об «исторической вине России», Которая была довольно широко распространена среди польской интеллигенции, а после 1915 г. всячески насаждалась среди польского населения сначала германо-австро-венгерскими оккупантами и затем руководством Второй Речи Посполитой. Для Варшавы эта идея служила обоснованием польского национализма и оправданием территориальных притязаний к своим восточным соседям. Кроме того, советско-польские отношения не могли не нести на себе отпечатка бурной эпохи Революции и Гражданской войны в России и Восточной Европе. В результате национальные идеи тесно переплетались с социально-политическими, что лишь усугубляло взаимную неприязнь. Но все же основным [385] противоречием между Москвой и Варшавой было скрывавшееся за этой пестрой идейно-политической ширмой территориальное размежевание, которое каждая сторона представляла по-своему.

Польское руководство исходило из того факта, что территории, разделяющие Польшу и Россию, населены нерусскими народами (белорусами, литовцами, украинцами, евреями и т.д.) с вкраплениями поляков, что служило ему обоснованием притязаний на границы 1772 года. То есть в данном случае национальный состав этого региона и идея исторического возмездия России были тесно переплетены. Конечно, польское руководство понимало, что воссоздание Речи Посполитой образца конца XVIII века невозможно, и был разработан план создания федерации этих народов под эгидой Польши. Однако реальная деятельность Варшавы, которая не замедлила испортить отношения со всеми национальными движениями в Восточной Европе, показала, что планируемая федерация будет опираться на польское превосходство и силу. Советская сторона также широко пропагандировала идею федерации, как объединения социалистических государств в единую страну. То есть объективно речь шла о трансформации Российской империи с учетом современных реалий. Важным отличием советского проекта было отсутствие намека на чье-либо национальное превосходство, что делало его приемлемым не только для простых людей, но и для различных национальных элитных групп.

Важно также отметить, что в условиях ожесточенной Гражданской войны советское руководство стремилось мирно договориться с Польшей о границе, но экспансионистские притязания Варшавы не позволили реализовать этот вариант. Польское руководство исходило из того очевидного факта, что, хотя страны Антанты были сторонниками совпадения польской этнографической и государственной границ на Востоке, европейское территориальное урегулирование было для них более важно. Этот момент следовало использовать и захватить как можно больше территории, чтобы не только восстановить польскую государственность, но и нанести максимальный ущерб своим соседям, что должно было, по мнению обуреваемого честолюбивыми планами польского руководства, позволить Польше добиться статуса великой державы. [386]

Причем этот международный статус Польша должна была как бы «унаследовать» от Российской империи, что позволило бы ей «смыть позор подчинения России». Тем более что Гражданская война в России давала надежды на осуществление подобных планов.

Подобные расчеты в конце концов и толкнули Варшаву к реализации польского варианта «натиска на Восток». Однако оказалось, что имеющихся в ее распоряжении сил даже при снабжении их Антантой недостаточно для победы. Пока Красная армия была занята в боях с Белой, польское наступление шло успешно, но в войне один на один польская армия не могла противостоять советским войскам. Для Советской России война с Польшей стала войной с чужеземным нашествием, что сближало разные политические силы в расколотой Гражданской войной стране. И когда в июле 1920 г. создалось впечатление, что война практически уже выиграна, естественно, встал вопрос: что дальше? Где гарантия, что война действительно закончится? В итоге военные цели окончательного разгрома противника и политические расчеты на «мировую революцию» толкнули Красную армию на поход к Варшаве и Львову. Правда, в тот момент и советские войска не были образцом военной организации, а военно-политическое руководство переоценило свои силы, и поход на Варшаву вместо советизации Польши обернулся поражением. Теперь уже польское общество получили наглядное подтверждение официальной пропаганды об «угрозе с востока». Все это, наряду с ошибками командования советского Западного фронта, привело к «чуду на Висле».

Вместе с тем события 1920 г. показали, что реализовать в полном объеме как польские, так и советские планы невозможно, и сторонам пришлось идти на компромисс. Наконец-то они взглянули друг на друга как равные, что и отразили ход переговоров о мире и Рижский договор. Территориальный вопрос был решен между Москвой и Варшавой классическим путем компромисса силы. Советско-польская граница была определена произвольно по случайно сложившейся конфигурации линии фронта. Никакого иного обоснования эта новая граница не имела, да и не могла иметь. Получив 1/2 территории Белоруссии и 1/4 Украины, воспринимавшиеся как предназначенные для полонизации «дикие окраины», Польша стала [387] государством, в котором поляки составляли лишь 64% населения. Хотя стороны отказались от взаимных территориальных притязаний, рижская граница стала непреодолимым барьером между Польшей и СССР. Как справедливо отметила И.В. Михутина, «все это создало почву для новых конфликтов и в ближайшие десятилетия тенью легло на советско-польские отношения. Ситуация взаимного недоверия, политической подозрительности, психологической неприязни получила трагическое разрешение в прологе Второй мировой войны»{835}.

Понятно, что национальный гнет в восточных воеводствах Польши не только не способствовал их полонизации, но наоборот, формировал антипольское самосознание местного населения. Белорусское и украинское национальные движения в итоге обратились к поиску союзников против Польши на Западе и Востоке. Организованные националистические группы искали поддержки в Германии, Англии и Франции, а патриотические чувства населения устремлялись к БССР и УССР, которые, естественно, романтизировались. Все это, конечно же, в значительной степени удерживало Варшаву от какого-либо сближения с Москвой. В подобном варианте развития двусторонних отношений виделась скрытая угроза расширения советского влияния в Польше, что было совершенно неприемлемо для польского руководства. То есть советско-польская граница 1921 г. стала первым в XX «веке вариантом «железного занавеса» в Восточной Европе.

С точки зрения советской стороны, рижская граница была наиболее удобным рубежом для вторжения в СССР, не имевшим никаких естественных препятствий до Днепра. В итоге «панская» Польша воспринималась советским руководством как потенциальный противник № 1. Поэтому западная граница СССР укреплялась как никакая другая и в 1920-х, и в 1930-х годах. Стремление Варшавы к доминированию в Восточной Европе воспринималось в Москве как подготовка военно-политического союза на западных советских границах, реализация идеи «санитарного кордона» против него. В этом мнении Кремль укрепляло и постоянное отклонение польской стороной любых советских предложений, направленных на снижение взаимной подозрительности. Со своей стороны польское руководство опасалось подобными уступками [388] показать свою слабость и, естественно, демонстрировало «силу» и в Прибалтике, и в Румынии.

На все эти политико-дипломатические игры накладывалось и широко распространенное среди участников войны 1919—1920 гг. восприятие соседа как врага. Здесь речь явно шла о взаимных страхах. Страхи «панов» перед бунтом «черни», перед революцией, ее непреклонной стихией, перед новым подчинением «варварам с востока», даже алфавит которых выдавал их чуждость. На этих фобиях базировалось национальное самосознание поляков периода Второй Речи Посполитой — раз удалось нанести поражение России, крупнейшей евроазиатской державе, значит и Польша является потенциально великой державой и надо лишь использовать благоприятные условия для закрепления этого статуса. Другой столь же распространенной идеей стала убежденность в том, что Европа «не даст нам погибнуть». Все это, вместе взятое, толкало Варшаву на действия, совершенно неподкрепленные реальными возможностями Польши, было своеобразным национальным самообманом.

Для советской стороны 1920 г. стал не менее определяющим, чем для польской. Польское вторжение в условиях явного затухания Гражданской войны в России подтвердило всем известную истину о том, что для слабого всякий сосед — опасный враг. Люди разных политических взглядов наглядно убедились в наличии реальной внешней угрозы, а исход советско-польской войны укрепил всеобщее стремление к возрождению мощного государства в облике СССР. Абстрактное «капиталистическое окружение» получило свое реальное воплощение в лице Польши — «любимого детища» Антанты и «главной опоры» Версальской системы в Европе. И с той, и с другой стороны все эти фобии и пропагандистские стереотипы всячески поддерживались и насаждались, и польское, и советское руководство прошло горнило войны 1919—1920 гг. Абстрагируясь от этой действительности, вообще невозможно понять общие тенденции советско-польских отношений 1920—1930-х гг.

Следует также помнить, что обе страны находились в неравных условиях. Польша являлась международно признанным государством, имевшим влиятельных союзников на Западе. РСФСР же, напротив, не только не была юридически [389] признана ведущими державами, но и вынуждена была до конца 1922 г. вести Гражданскую войну, инспирированную в том числе и странами Антанты. Понятно, что в этих условиях польская элита сделала ставку на максимально возможное усиление Польши за счет ее соседей, надеясь на закрепления ведущей роли страны в Восточной Европе. Однако в течение 1920-х гг. произошла определенная трансформация Версальской системы. В результате оказалось, что влияние Польши на международной арене и даже в Восточной Европе стало постепенно/уменьшаться. К середине 1930-х гг. выяснилось, что Варшава теперь должна была найти новую стратегию достижения статуса великой державы, поскольку ее западные и восточные соседи уже переросли рамки региональных держав. Все это подтолкнуло Польшу к использованию политики «равновесия» в отношении Германии и СССР. Но нарастание кризиса и крах Версальской системы к концу 1938 г. потребовали от Польши четкого определения своей позиции.

Для Советского Союза в 1920-е гг. основными международными проблемами были региональные вопросы Восточной Европы, связанные прежде всего с его западными соседями. От Европы его отделяли страны «санитарного кордона», как и во времена «восточного барьера» XVI—XVII вв. То есть СССР утратил великодержавный статус Российской империи и стал региональной державой. Основной целью советской политики в Восточной Европе было поддержание военного паритета с непосредственными западными соседями и предотвращение создание там антисоветского военно-политического блока. В ответ на стремление Польши блокироваться со странами Прибалтики и Румынией Москва попыталась сблизиться с Германией и Литвой. В отношениях с крупными европейскими державами СССР мог считать нормальными дипломатические отношения только с Германией, тогда как с Англией и Францией отношения носили по сути формальный характер, что было для Москвы все же значительным достижением по сравнению с началом 1920-х гг. Вместе с тем «рапалльский период» советско-германских отношений, характеризовавшийся значительным военно-техническим сотрудничеством сторон{836}, каждая из которых видела в Польше врага, не мог не подталкивать Варшаву к упрочению союза с Францией и сближению со странами Восточной Европы. [390]

Понятно, что в этих условиях Советский Союз был вынужден корректировать свою внешнюю политику, постепенно отказываясь от оголтелых революционных лозунгов и призывов. В отношениях с Варшавой Москву прежде всего интересовала реализация Рижского договора в полном объеме, что, в свою очередь, потребовало определенных уступок с обеих сторон. Вместе с тем торговый договор, предусмотренный Рижским договором, несмотря на неоднократные советские предложения, был заключен только в феврале 1939 г. Прохладные советско-польские отношения оказались под угрозой в 1927 г., когда Англия разорвала дипломатические отношения с СССР, а в Варшаве был убит советский полпред. Поскольку в это же время польская сторона прекратила переговоры о договоре о ненападении с СССР, в Москве опасались возникновения войны. Понятно, что советское руководство старалось дипломатическими мерами снизить угрозу войны, для чего СССР присоединился к договору Бриана — Келлога и предложил Польше и Литве подписать протокол о досрочном вводе его в действие. Однако переговоры показали, что Польша все еще имеет значительное влияние на Прибалтийские страны и Румынию. В итоге Москве пришлось согласиться с польским планом многостороннего протокола. С одной стороны, это отвечало стремлению советского руководства к упрочению сложившегося статус-кво в Восточной Европе, но с другой, — демонстрировало высокую степень сплоченности его западных соседей. Поэтому опасения, что эта сплоченность может иметь и военный подтекст, сохранялись.

Однако нарастание противоречий в Европе на рубеже 1920—1930-х гг. привело к тому, что Советским Союзом заинтересовалась Франция. Договор о ненападении между Москвой и Парижем подтолкнул и Варшаву к подобному соглашению со своим восточным соседом. Тем более что германо-польские отношения постепенно обострялись, а переговоры о «Пакте четырех» показали, что Германия стоит на пороге полного восстановления своего статуса великой европейской державы. В этой ситуации польское руководство решило использовать приход к власти в Германии НСДАП для нормализации германо-польских отношений Со своей стороны Берлин, заинтересованный в прорыве дипломатической [391] блокады, охотно пошел на договоренность с Варшавой. В целом германо-польская декларация о ненападении полностью обходила главный вопрос их отношений — вопрос о границе. Тем не менее польское руководство увидело в соглашении 1934 г. основу новой политики «равновесия» между Германией и СССР. Считалось, что германо-советский антагонизм позволит Польше играть на их противоречиях и интенсифицировать ее великодержавные устремления.

Тем временем в Европе продолжалось широкое обсуждение различных вариантов реализации пацифистских идей. Активно участвуя в обсуждении вопросов разоружения, СССР предложил свое определение агрессии, которое фактически делало ее невозможной. Понятно, что великие державы под разными предлогами уклонились от подписания этого документа. Лишь малые страны Восточной Европы, Ближнего и Среднего Востока, опасавшиеся агрессии со стороны великих держав, поддержали советское предложение и пошли в июле 1933 г. на подписание конвенции об определении, агрессии. Тем самым Москва демонстрировала склонность к поддержанию сложившегося статус-кво, что на фоне ревизионистских притязаний Германии позволяло надеяться на расширение советского участия в европейских делах. Одновременно у советского руководства возникли надежды на улучшение советско-польских отношений, что рассматривалось в качестве гарантии от возможного германо-польского сближения. Но все эти надежды были перечеркнуты германо-польским соглашением 1934 г. и позицией Варшавы в отношении Восточного пакта. Казалось бы, что Польша должна была быть заинтересована в международных гарантиях своих границ, однако польское руководство, не видевшее пока реальной угрозы со стороны соседей, старалось всячески недопустить усиления советского влияния в Европе, что автоматически снизило бы и так не слишком заметное польское влияние. То есть возвращение СССР в Европу в качестве великой державы было совершенно несовместимо с внешнеполитической стратегией Польши.

Понятно, что такая позиция Варшавы не улучшала советско-польские отношения, а тот факт, что польское руководство фактически солидаризировалось с позицией Германии, порождал в Москве подозрения в наличии неких тайных [392] германо-польских договоренностей. Естественно, что Польша негативно отнеслась к вступлению СССР в Лигу Наций и заключению советско-французского и советско-чехословацкого договоров о взаимопомощи. Однако действия Германии, нарушавшей установления Версальского договора, не вызывали никакой отрицательной реакции в Варшаве, что также наводило иностранных наблюдателей на определенные размышления. Тем более что в 1938 г. Польша отнюдь не являлась неким сторонним наблюдателем развернувшихся событий в Европе. Использовав ситуацию, возникшую в связи с аншлюсом Австрии, Варшава попыталась решить длившийся уже 18 лет территориальный спор с Литвой, добиваясь от нее под угрозой вторжения признания присоединения к Польше Вильно. Позиция Москвы определялась прежде всего стремлением недопустить возникновения нового очага конфликта на своих западных границах. Конечно же, советская позиция была расценена в Варшаве как вмешательство не в свои дела. Но в наиболее сложном положении советско-польские отношения оказались в период Чехословацкого кризиса.

Убедившись, что Англия и Франция не станут противостоять германским экспансионистским устремлениям в отношении Чехословакии, польское руководство решило использовать ситуацию для расширения собственного влияния в Восточной Европе и своей территории за счет южного соседа. Как по мановению волшебной палочки в польской прессе вдруг оживились античешские мотивы, восходящие к связанным с проведением польско-чехословацкой границы событиям 1920 г. Эта позиция Польши определялась в значительной степени античешским комплексом ряда влиятельных фигур в Варшаве, воспринимавших Чехословакию как «искусственно и уродливо» созданное образование Версальского договора. Тем самым Польша оказалась прямым противником Чехословакии и союзного ей СССР. Как уже было показано, Польша не только категорически отказывалась от обсуждения вопроса о пропуске Красной армии через свою территорию в Чехословакию, но и демонстрировала свою готовность с оружием в руках противостоять подобному развитию событий. Понятно, что ситуация лета — осени 1938 г. нисколько не улучшила советско-польские отношения. [393]

Со своей стороны Москва весной — летом 1938 г. пыталась добиться равноправия с другими великими державами Европы. Однако быстро выяснилось, что ни Англия, ни Франция, не говоря уже о Германии и Италии, не склонны идти на такую уступку. И Лондон, и Париж сделали ставку на политику «умиротворения», которая, по их мнению, должна была направить экспансионистские устремления Германии в восточном направлении и стать основой консолидации Европы. Советское руководство совершенно справедливо воспринимало эти устремления Англии и Франции как наиболее серьезную угрозу своим интересам. Поэтому советское руководство постоянно демонстрировало готовность к участию в решении Чехословацкого вопроса и к выполнению своего союзнического долга. Однако Англия и Франция, конечно же, не откликались на эти советские предложения, поскольку их реализация сделала бы невозможным соглашение с Германией. Естественно, в этих условиях Польша воспринималась в Кремле в качестве прямого пособника Германии, что только подтверждало тезис о том, что Варшава является потенциальным противником № 1. Поэтому в Москве были заинтересованы в расколе складывающегося германо-польского тандема.

Тем временем уже в октябре 1938 г. Варшава, столкнувшись с ревизионистскими предложениями Берлина по вопросу германо-польской границы, решила нормализовать советско-польские отношения, явно ухудшившиеся в августе-сентябре 1938 г. Тем самым осенью 1938 г. Польша вновь прибегла к политике «равновесия» в отношении Германии и СССР. В итоге, неожиданно для Берлина Варшава уклонилась от принятия его предложений и демонстрировала нормальные отношения с Москвой. Однако оккупация Германией Чехии и Клайпедской области и провозглашение «независимости» Словакии ознаменовали начало предвоенного политического кризиса и продемонстрировали Польше, что ее стратегическое положение ухудшилось.

К 1939 г. было совершенна очевидно, что Польша не воспринималась никем как великая держава, но польское руководство, ослепленное собственными великодержавными устремлениями, упорно отказывалось признать очевидное. Польское «равновесие» между Германией и СССР уже не [394] отвечало сложившейся ситуации. Объективно Польша стояла перед выбором: союз с Германией, или с СССР. Но польское руководство, переоценивавшее свои и недооценивавшее германские возможности, решило продолжать политику равновесия на этот раз уже в европейском масштабе, сделав ставку на Англию и Францию. Ни события 1938 г., активное участие в которых принимала сама Польша, ни реальные шаги Лондона и Парижа в 1939 г. в отношении Германии и СССР — ничто не влияло на оценку перспектив международных отношений, формулировавшуюся в Варшаве. Понятно, что советские предложения о сближении с высокомерием отвергались. Ведь за ними виделось только стремление Москвы получить доступ в восточные воеводства Польши и пересмотреть решения 1921 г. Отношение польского руководства к англо-франко-советским переговорам сложно охарактеризовать иначе как недоброжелательное. На этот раз великодержавный комплекс Варшавы был доведен до максимума — никакого соглашения о Польше за ее спиной, но отказ от любой договоренности с Москвой.

Для Советского Союза ситуация складывалась не слишком благоприятно. С одной стороны, стремление к соглашению с ним демонстрировали и Англия с Францией, и Германия, однако с другой стороны, опасность нового англо-франко-германского соглашения по примеру 1938 г. отнюдь не исключалась. Это подтверждала и позиция Польши, которая, будучи союзником Англии и Франции, не желала сближения с Москвой. Поэтому трудно согласиться с мнением С. 3. Случа, обвиняющего советское руководство в том, что оно «даже косвенным образом не собиралось облегчать положение своего соседа в условиях надвигавшейся германской агрессии, хотя сохранение независимости и территориальной целостности Польши объективно отвечало национально-государственным интересам Советского Союза»{837}. Особенно, если учесть, что в тот момент вовсе не исключалась возможность германо-польского компромисса, что сделало бы Польшу младшим партнером Германии. Не следует также забывать и о том, что Англия и Франция также стремились найти компромисс с Германией за счет в том числе и Польши. Но ныне о подобных «мелочах» стараются не вспоминать. Если же говорить серьезно, то советское руководство прекрасно [395] понимало, что только нарастание кризиса в Европе позволило бы Москве стать равноправным партнером той группировки великих европейских держав, которая откажется от антисоветских действий и будет готова учесть советские интересы. Причем Москва неоднократно предлагала Варшаве сближение, которое, между прочим, способствовало бы сохранению «независимости и территориальной целостности Польши».

В ходе политического кризиса 1939 г. в Европе сложилось два военно-политических блока: англо-французский и германо-итальянский, каждый из которых был заинтересован в соглашении с СССР. Со своей стороны Москва получила возможность выбирать, с кем и на каких условиях ей договариваться, и максимально ее использовала, балансируя между этими военно-политическими блоками. Международные отношения весны — лета 1939 г. в Европе представляли собой запутанный клубок дипломатической деятельности великих держав, каждая из которых стремилась к достижению собственных целей. События параллельно развивались по нескольким направлениям: шли тайные и явные англо-франко-советские, англо-германские и советско-германские переговоры, происходило оформление англо-франко-польской и германо-итальянской коалиций. Москва в своих расчетах исходила из того, что возникновение войны в Европе — как при участии СССР в англо-французском блоке, так и при сохранении им нейтралитета — открывало новые перспективы для усиления советского влияния на континенте. Союз с Англией и Францией делал бы Москву равноправным партнером со всеми вытекающими из этого последствиями, а сохранение Советским Союзом нейтралитета в условиях ослабления обеих воюющих сторон позволяло ему занять позицию своеобразного арбитра, от которого зависит исход войны. Исходя из подобных расчетов был определен советский внешнеполитический курс.

Англо-франко-советские переговоры показали, что Англия и Франция не готовы к равноправному партнерству с СССР. В этих условиях предложения Германии оказались более привлекательными, и 23 августа 1939 г. в Москве был подписан советско-германский договор о ненападении, ставший значительной удачей советской дипломатии. СССР удалось остаться вне европейской войны, получив при этом [396] определенную свободу рук в Восточной Европе, более широкое пространство для маневра между воюющими группировками в собственных интересах и при этом свалить вину за срыв англо-франко-советских переговоров на Лондон и Париж. В 1939 г. Европа оказалась расколотой на три военно-политических лагеря: англо-французский, германо-итальянский и советский, каждый из которых стремился к достижению собственных целей, что не могло не привести к войне. В этих условиях пакт о ненападении обеспечил не только интересы Советского Союза, но и тыл Германии, облегчив ей войну в Европе.

Здесь, конечно же, встает вопрос о совместимости советско-германского и советско-польского договоров о ненападении. Так, С. 3. Случ полагает, что «пойдя на соглашение с «третьим рейхом», советское руководство сразу же нарушило статью 3-ю договора о ненападении между СССР и Польшей... Согласно этой статье, СССР и Польша обязывались «не принимать участия ни в каких соглашениях, с агрессивной точки зрения явно враждебных другой стороне». Советско-германский пакт прежде всего был направлен против Польши, до нападения на которую Германии оставались считанные дни, представлял, в своей преданной гласности части, де-юре договор о неограниченном нейтралитете каждой из сторон в отношении действий другой стороны, т. е. предоставлял агрессору полную свободу действий. Что же касается секретного протокола..., то он зафиксировал договоренность двух агрессивных государств о территориально-политическом переустройстве и разделе сфер интересов в Восточной Европе, первой жертвой которой и должна была стать Польша»{838}.

Что ж, попробуем определить, насколько это мнение справедливо. Во-первых, в отличие от союзного договора, соглашение о ненападении не может быть направлено против кого-то. Против кого, например, был направлен советско-германский договор о нейтралитете 1926 г.{839}, или германо-польский договор о ненападении 1934 г.{840}, имевшие характер неограниченного нейтралитета? Почему-то англо-германская и франко-германская декларации от 30 сентября и 6 декабря 1938 г., имевшие такой же характер неограниченного нейтралитета, не вызывают теперь никаких упреков в нарушении интересов третьих стран. Тем более что Германия перед этим поглотила [397] Австрию и Судетскую область Чехословакии. Ведь по сути Берлину предоставлялась «полная свобода действий» в Восточной Европе, то есть и против Польши тоже. Однако схожие действия СССР почему-то всячески осуждаются, а Англия и Франция, видимо, имеют некую исключительную индульгенцию, которая заранее оправдывает любые их действия. На наш взгляд, здесь мы имеем дело с беспардонным двойным стандартом в оценке схожих действий разных стран на мировой арене.

Во-вторых, вопрос относительно нарушения советской стороной советско-польского договора не так прост. В советско-германском соглашении нет ни слова о каких-либо враждебных действиях против Польши, то есть формально советско-германский договор был вполне совместим с советско-польским соглашением, поскольку буква договора не нарушалась. Конечно, в реальных условиях 1939 г. советско-германский пакт противоречил духу советско-польского соглашения. Но если говорить откровенно, дух того или иного соглашения — вещь достаточно условная и воспринимается скорее под влиянием субъективных факторов. Как бы то ни было, официально Варшава в тот момент не увидела в действиях Москвы нарушения действующего договора.

Что касается секретного протокола к советско-германскому пакту, то этот документ также носит достаточно аморфный характер. В нем не зафиксированы какие-либо антипольские соглашения сторон. Напомним этот текст: «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рр. Нарева, Вислы и Сана. Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимости Польского государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития. Во всяком случае оба правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия»{841}. Как видим, все «антипольское» содержание документа состоит из бесконечных оговорок — «если бы, да кабы» и абстрактных понятий «сфера интересов», «территориально-политическое переустройство». В любом случае никаких реальных территориальных изменений или [398] оккупации «сфер интересов» советско-германский договор не предусматривал{842}. В этом и заключается его принципиальное отличие от Мюнхенского соглашения, которое прямо передавало Германии приграничные районы Чехословакии.

К сожалению, теперь, зная дальнейшие события, некоторые исследователи склонны полагать, что Гитлер и Сталин уже тогда, в ночь на 24 августа, заранее знали, что именно произойдет в ближайшие 38 дней. Естественно, что в действительности этого не было. Вообще ситуация конца августа 1939 г. была столь запутанной, что политики и дипломаты всех стран, в том числе и Советского Союза, старались подписывать максимально расплывчатые соглашения, которые в зависимости от обстановки можно было бы трактовать как угодно. Более того, 24 августа никто не знал, возникнет ли вообще германо-польская война или будет достигнут какой-то компромисс, как это было в 1938 г. В этой ситуации термин «территориально-политическое переустройство» Польши мог трактоваться и как вариант нового Мюнхена, то есть позволил бы Москве заявить о своих интересах на возможной международной конференции. А понятие «сфера интересов» вообще можно было трактовать как угодно. В любом случае советско-германский пакт был соглашением, рассчитанным на любую ситуацию.

Конечно, Москва была заинтересована в отстаивании своих интересов, в том числе и за счет интересов других, но это, как бы то ни было, является аксиомой внешнеполитической стратегии любого государства. Почему ж» лишь Советскому Союзу подобные действия ставят в вину? Кроме того, не следует забывать, что именно дипломатические игры Англии и Франции подтолкнули Германию к войне с Польшей. Тем не менее ныне самым неожиданным образом виноватым в этом оказался СССР. Кстати сказать, никто не мешал Варшаве договориться с Москвой или с Берлином, и тогда не было бы никакого советско-германского соглашения. Но в реальной обстановке второй половины 1930-х гг. вариант советско-польской договоренности был практически полностью исключен.

Начало войны в Европе в сентябре 1939 г. оправдало самые худшие опасения Кремля. Оказалось, что Англия и Франция не готовы к реальному столкновению с Германией, и [399] вместо быстрого поражения Германии, при фактическом невмешательстве западных союзников, была разгромлена Польша. Политика «умиротворения» принесла свои неизбежные плоды, продемонстрировав неспособность Лондона и Парижа отстаивать свои собственные интересы. Можно по-разному объяснять позицию Англии и Франции, но никуда не уйти от того факта, что союзники бросили Польшу на произвол судьбы. Причем как теперь известно, эта позиция Лондона и Парижа не была какой-то импровизацией, возникшей под влиянием событий. Нет, это была заранее сформулированная и неуклонно проводимая в жизнь стратегическая линия англо-французских союзников, определявшаяся политикой «умиротворения» Германии. Поэтому трудно понять позицию исследователей, считающих, что союз с Англией и Францией отвечал интересам СССР, которому в этом случае пришлось бы вступить в войну с Германией на территории Польши при полном бездействии союзников на западе{843}.

Добившись обеспечения своих интересов в Восточной Европе благодаря пакту о ненападении, Советский Союз внимательно следил за развитием событий в Европе, готовясь к использовать их к своей выгоде. Пассивная позиция Англии и Франции, имевших возможность разгромить Германию уже в сентябре 1939 г., позволила советскому руководству активизировать свою политику в отношении Польши, которая в течение большей части межвоенного периода рассматривалась Москвой как враг № 1, и приступить к ревизии навязанных ему в 1920—1921 гг. границ{844}. Германское руководство стремилось вовлечь СССР в войну с Польшей, чтобы продемонстрировать германо-советский «союз», но Москва успешно избежала этой опасности. В основу советской пропаганды с объяснением причин вмешательства в германо-польскую войну были положены идеи обеспечения государственных интересов СССР и защиты украинского и белорусского народов в условиях распада Польши. Советскому руководству удалось совместить эту, антигерманскую по сути, пропаганду и сотрудничество с Германией в разделе Польши.

В результате удалось добиться того, что Лондон и Париж рассматривали действия СССР как меньшее зло по сравнению с германской оккупацией всей польской территории. Это вынужденное признание прозвучало 1 октября 1939 г. в [400] радиовыступлении У. Черчилля, заявившего, в частности, что «для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии. Во всяком случае эта линия существует, и, следовательно, создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не посмеет напасть»{845}. Подобный намек на трусость Берлина открыл новую главу английской политики по провоцированию германо-советской войны.

Действия СССР в отношении Польши в сентябре 1939 г. оцениваются в современной отечественной историографии противоречиво. Практически все авторы осуждают тогдашние утверждения советского руководства о распаде Польши и прекращении ее существования, но при этом некоторые из них оперируют именно этой аргументацией{846}. А.С. Орлов считает, что раз СССР ввел войска в тот момент, когда польское правительство утратило управление страной, а эмигрантское правительство еще не было создано» то международное право было соблюдено{847}. Из этих рассуждений не ясно, почему в момент смены правительства международное право не действует, а также какое отношение к этой проблеме имеет вопрос о способности правительства управлять страной? Некоторые авторы связывают момент ввода советских войск в Польшу с подписанием советско-японского соглашения о прекращении огня на р. Халхин-Гол, что, по их мнению, обеспечило СССР тыл на Востоке{848}.

Одни авторы полагают, что вступление Красной армии в Польшу было предопределено договоренностью с Германией о разделе сфер интересов в Восточной Европе{849}. По мнению других, успешные действия вермахта в Польше и ее быстрый разгром оказались неожиданностью для советского руководства, которое было вынуждено предпринимать ответные меры{850}. Возросла угроза советским границам, возникли опасения, что Германия не будет соблюдать пакт, и поэтому СССР должен был ввести войска{851}. Правда, эти авторы не объясняют, почему в таком случае германское руководство так настойчиво приглашало СССР оккупировать Восточную Польшу. По мнению М.И. Семиряги, оттягивание вступления Красной армии в Польшу было связано с необходимостью психологической подготовки населения, опасениями столкновения с Англией и Францией, необходимостью успокоить мировое [401] общественное мнение и ожиданием падения Варшавы. В советской прессе, отмечает автор, была развернута антипольская кампания, польские дипломаты в СССР стали объектом пристального наблюдения НКВД и 17 сентября подверглись репрессиям. По мнению некоторых авторов, 17 сентября 1939 г. Советский Союз нарушил все свои договоры с Польшей и совершил против нее агрессию{852}. Указывая на военное сотрудничество вермахта и Красной армии в Польше, ряд авторов Делает вывод, что 17 сентября 1939 г. Советский Союз фактически, вступил во Вторую мировую войну на стороне Германии{853}.

В новейшей отечественной историографии советско-германский договор от 28 сентября 1939 т. оценивается, как правило, резко критически. По мнению ряда авторов, поскольку договор был заключен с воюющей страной, СССР отошел от нейтралитета и стал на путь сотрудничества с Германией{854}. Другие отмечают, что, заключив пакт о ненападении в преддверии германо-польской войны, СССР поддержал агрессивные устремления Германии и вовсе не был нейтрален, а оказывал содействие Германии, помогая ей разгромить Польшу{855}. В литературе советское руководство осуждается за нарушение международного права, выразившееся А установлении советско-германской границы в Польше без ее согласия (?!), планировании совместных антипольских акций и договоренности о насильственном переселении населения Польши{856}.В качестве положительных последствий договора многие авторы называют установление границы по «линии Керзона», получение СССР Западной Украины и Западной Белоруссии, свободы рук в Прибалтике и создание барьера на пути германской экспансии в Восточной Европе{857}. Тем не менее в историографии превалирует мнение, что договор, от 28 сентября 1939 г. — это политическая ошибка. Более того, А.Д. Богатуров считает, что теперь «союз между Москвой и Берлином был оформлен полномасштабным межгосударственным договором»{858}— М.И. Семиряга также полагает, что СССР фактически вступил в военно-политический союз с Германией, а по мнению А.М. Некрича, советско-германские отношения-с сентября 1939 г. до ноября 1940 г. представляли собой «как бы незавершенный военно-политический союз»{859}. [402]

Прежде всего следует отметить, что ни о каком военно-политическом союзе ни «фактическом», ни «незавершенном» не было и речи. Не говоря уже о том, что ни в пакте о ненападении, ни в договоре от 28 сентября не было сказано ни слова о каком-либо советско-германском союзе{860}. Ни Москва, ни Берлин никогда не рассматривали свои отношения в этом ключе, хотя и допускали такие пропагандистские заявления, которые могли быть истолкованы как определенная тенденция дальнейшего сближения между ними. Однако дальше этого дело не пошло. Кроме того, не соответствует действительности утверждение о том, что Красная армия помогла вермахту разгромить Польшу. Собственно, в основе этого тезиса опять лежат тогдашние советские пропагандистские заявления. Так, Молотов, подводя итоги Польской кампании, заявил на сессии Верховного Совета СССР 31 октября 1939 г., что «правящие круги Польши немало кичились «прочностью» своего государства и «мощью» своей армии. Однако оказалось достаточным короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем — Красной армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого, детища Версальского договора, жившего за счет угнетения непольских национальностей»{861}.

Теперь, когда события сентября 1939 т. достаточно хорошо изучены, следует однозначно заявить, что ни какой помощи со стороны СССР Германия в Польше реально не получила{862}, да она была и не нужна. К 17 сентября вермахт не только разгромил основные группировки Войска Польского, но и окружил практически все боеспособные части. Правда, отдельные немногочисленные отряды не были блокированы или находились восточное р. Западный Буг, но они не могли изменить обстановку на фронте. Данные таблицы 30 также подтверждают, что участие Красной армии в событиях в Польше было минимально. Конечно, не вступи в Польшу Красная армия, немцам потребовалось бы какое-то время для занятия ее восточных воеводств, но никакого реального устойчивого фронта там возникнуть не могло.

Собственно, это со всей очевидностью проявилось в ходе Польской кампании Красной армии, когда незначительным группам советских солдат сдавались многотысячные вооруженные отряды Войска Польского. О каком длительном сопротивлении в таких условиях можно говорить? Генерал В. Андере [403] писал в своих мемуарах, что Красная армия вторглась в Польшу «как раз в ту минуту, когда натиск немцев стал ослабевать, когда растянутые на сотни километров немецкие коммуникации стали рваться, когда мы могли бы еще сопротивляться некоторое время и дать союзникам возможность ударить на открытые западные границы Германии. Советская Россия в одностороннем порядке разорвала договор с Польшей о ненападении в самую тяжелую для Польши минуту и, как шакал, набросилась со спины на истекающую кровью польскую армию»{864}. Интересно, верил ли сам генерал в это, когда он с остатками своей кавбригады, выполняя приказ главкома, отступал с низовьев Нарева к верховьям Днестра.

Таблица 30. Потери сторон в сентябре 1939 г.{863}

  Германия Польша СССР
Против Германии Против СССР
Убито 10572 66 300 3 500 1 173
Пропало без вести 3 409   20 000 302
Ранено 30 322 133 700 2 002
Плен 420 000 454 700
Ушли за границу 84 600  
Орудия и минометы 248 2218 900 6
Танки 229 ? ? 17
Самолеты 564 391 300 6
Автомашины 4 588 ? ? 36

Или все эти сентенции потребовались лишь в 1960-е годы, когда появилась возможность свести счеты с СССР хотя бы на страницах воспоминаний? Особенно «убедительно» звучат утверждения относительно намерений западных союзников Польши, которые палец о палец не ударили, чтобы помочь ей даже тогда, когда Войско Польское еще представляло собой значительную силу. Что уж говорить о середине сентября, когда польский фронт рухнул? Конечно, не стоит отрицать, что советское вмешательство стало возможным лишь в определенных условиях, а те или иные эмоциональные характеристики — это дело вкуса. Особенно, если вспомнить действия в отношении Чехословакии в октябре 1938 г. самой Польши, ставшей по столь же образному определению одного [404] германского дипломата «гиеной поля боя»{865}. Что ж, как показывает многовековая практика, «в своем глазу незаметно и бревно».

Как бы ни оценивать действия Советского Союза в отношении Польши, ясно, что Москва оказалась перед выбором. Формально она должна была никак не реагировать на происходившие у своих западных границ события. Понятно, что этого быть не могло. Поэтому перед советским руководством стоял вопрос, что делать? Зная о разгроме Войска Польского вермахтом и о том, что англо-французские союзники Польши не будут вмешиваться в германо-польскую войну, советское руководство решилось на активные действия. Вот в этих условиях и пригодилась аморфная советско-германская договоренность о сферах интересов. Кроме того, явная заинтересованность Германии в вовлечении СССР в германо-польскую войну позволила в полной мере использовать момент. Но тут перед Москвой встал сложный вопрос об обосновании собственных действий. Уклонившись от предложенной Берлином демонстрации «совместных» действий в отношении Польши, советское руководство объявило о распаде польского государства, что вело к прекращению действия соглашений с ним.

Безусловно, форма денонсации Советским Союзом договоров с Польшей нарушала предусмотренную в их текстах процедуру. Поэтому с юридической точки зрения это было прямым нарушением советской стороной взятых на себя обязательств. Более того, в советско-польском договоре о ненападении было предусмотрено, что «действием, противоречащим обязательствам, будет признан всякий акт насилия, нарушающий целость и неприкосновенность территории или политической независимости другой договаривающейся стороны, даже если бы эти действия были осуществлены без объявления войны и с избежанием всех ее возможных последствий»{866}. Но как это обычно и бывает, жизнь намного разнообразнее строгих юридических формул, а межгосударственные договоры действуют лишь до тех пор, пока это выгодно. В данном случае интересы Советского Союза явно требовали вмешательства в происходящие в Польше события.

Были ли эти действия СССР агрессией? Согласно конвенции об определении агрессии 1933 года, предложенной [405] именно советской стороной, агрессором признавался тот, кто совершит «объявление войны другому государству; вторжение своих вооруженных сил, хотя бы без объявления войны, на территорию другого государства; нападение своими сухопутными, морскими или воздушными силами; хотя бы без объявления войны, на территорию, суда или воздушные суда другого государства; морскую блокаду берегов или портов другого государства; поддержку; оказанную вооруженным бандам, которые, будучи образованными на его территории, вторгнутся на территорию другого государства, или отказ, несмотря на требование государства, подвергшегося вторжению, принять, на своей собственной территории, все зависящие от него меры для лишения названных банд всякой помощи или покровительства». Причем в конвенции специально оговаривалось, что «никакое соображение политического, военного, экономического или иного порядка не может служить оправданием агрессии» (в том числе внутренний строй и его недостатки; беспорядки, вызванные забастовками, революциями, контрреволюциями или гражданской войной; нарушение интересов другого государства; разрыв дипломатических и экономических отношений; экономическая или финансовая блокада; споры, в том числе и территориальные, и пограничные инциденты){867}.

То есть с юридической точки зрения действия Москвы следует квалифицировать именно как агрессию. Вместе с тем не следует забывать, что, как уже указывалось выше. Западная Украина и Западная Белоруссия оказались в составе Польши в результате польской агрессии против ее восточных соседей. Таким образом, события сентября 1939 г. означали, помимо всего прочего, советский реванш за проигрыш войны 1919—1920 гг. и возвращение утраченных в результате внешней агрессии территорий. Собственно, эти соображения уже высказывались в литературе. Так, А.Д. Марков указывает, что «западно-украинские и западно-белорусские земли... в Х—ХI вв. входили в состав Киевской Руси. Причем уже в 981 г. князю Владимиру I пришлось вести борьбу с поляками за города Перемышль, Червень и др.»{868}. Правда, на наш взгляд, подобный тезис не может служить аргументом, так как в конце Х века борьба шла внутри одной «Славянской» цивилизации между двумя родственными народами (то есть [406] аналогично ситуации с разделом империи Карла Великого между французами и немцами). С тех пор изменилось многое, как уже отмечалось, в Восточной Европе сформировались новые цивилизации. Польша вошла в состав «Западной» цивилизации, а территория к востоку от реки Западный Буг тяготела к «Российской» цивилизации. Вместе с тем нельзя не согласиться с мнением В.В. Кожинова о том, что в 1939 г. была восстановлена не просто политическая граница, считавшаяся великими державами еще в 1919 году законной, но и геополитическая граница между «Западной» и «Российской» цивилизациями{869}.То есть вновь произошло то, что уже имело место в конце XVIII века.

Как ни странно, участники событий, естественно, не считая поляков, восприняли это в целом спокойно. Как справедливо отметил А. Тейлор, во время дискуссий в Лондоне о возможной реакции на советское вторжение в Польшу «министерство иностранных дел указало, что британское правительство, намечая в 1920 г. линию Керзона, считало по праву принадлежащей русским ту территорию, которую теперь заняли советские войска». Но одно дело внутренние дискуссии, а другое — официальная позиция правительства. Во всяком случае как не без сарказма пишет Тейлор, «в дальнейшем не было удобного случая признать законность наступления, предпринятого Советской Россией»{870}. Той же точки зрения придерживается и А. Буллок, полагающий, что «четвертый раздел Польши позволил России вернуть бывшие российские территории; аннексированные поляками в 1920 году{871}».

С этой позиции, кстати сказать, не выглядят убедительными набившие оскомину утверждения о «разделе Польши» между Германией и СССР. Конечно, с юридической точки зрения имел место раздел территории польского государства, однако Советский Союз не получил практически ни одной территории, где поляки составляли бы подавляющее большинство (возможно, лишь Белостокская область являлась исключением). Как бы то ни было, перенесение советской границы на Писсу, Нарев, Буг и Сан не только восстанавливало историческую справедливость, но и улучшало стратегические позиции Советского Союза в Восточной Европе, открывало перед ним новые перспективы на пути к закреплению за собой статуса великой державы. [407]

Однако тут же возникает вопрос» вступил ли СССР во Вторую мировую войну? Ответ на него зависит от ответа на вопрос, какие именно события мы считаем Второй мировой войной? Если под Второй мировой войной подразумевается война между Англией, Францией, Польшей с одной стороны и Германией — с другой, то в эту войну Советский Союз не вступал, подтвердив свой нейтралитет в отношении Лондона, Парижа и Берлина. Причем следует помнить, что Германия, Англия, Франция и Польша по тем или иным причинам фактически признали за Советским Союзом статус «неучаствующего в войне» государства{872}. Поэтому действия Красной армии в Польше могут рассматриваться в соответствии с современной терминологией как миротворческая операция. Но если рассматривать Вторую мировую войну как процесс смены систем международных отношений, включающий в себя совокупность войн великих держав между собой и другими странами за расширение своего влияния и пересмотр границ, сложившихся в 1919—1922 гг., то в этом случае Советский Союз, конечно же, вступил во Вторую мировую войну, но не на стороне Германии, как полагают некоторые исследователи, а в качестве третьей силы, действующей в собственных интересах.

Это особенно четко проявилось в ходе советско-германских переговоров 27—28 сентября 1939 г. Советскому руководству удалось полностью обеспечить свои интересы в Прибалтике и, учитывая настроения на Западе, избавиться от решения судьбы подавляющего большинства польского народа, переданного в сферу интересов Германии. Репрессивная германская политика в отношении поляков на оккупированных территориях стимулировала антигерманское движение, которое являлось потенциальным союзником СССР в случае войны с Германией. Трудно не согласиться с мнением У. Ширера, считающего, что «Гитлер развязал войну против Польши и выиграл ее, но куда в большем выигрыше оказался Сталин, войска которого вряд ли произвели хоть один выстрел. Советский Союз получил почти половину Польши и взялся за Прибалтийские государства. Это, как никогда ранее, отдалило Германию от ее основных долговременных целей: от украинской пшеницы и румынской нефти, остро ей необходимых, чтобы выжить в условиях английской блокады. Даже [408] польские нефтеносные районы Борислав, Дрогобыч, на которые претендовал Гитлер, Сталин выторговал у него, великодушно пообещав продавать немцам эквивалент годовой добычи нефти в этих районах»{873}.

На волне критического осуждения советской внешней политики ныне появились суждения относительно сопоставления советской и германской оккупационной политики. Так, С. 3. Случ полагает, что «масштабы жертв, человеческих страданий и лишений, а также материального ущерба, нанесенного советской оккупацией Восточной Польше, предстоит еще оценит» на основе документов, но очевидно, что они были вполне сопоставимы, а возможно даже и превосходили то, что обрушилось в тот же период на население оккупированной немцами территории Польши»{874}. Любопытно, что в одной фразе констатируется неизученность этой проблемы и уверенность в том, что действия Советского Союза были «хуже» действий Германии. Что ж, попробуем оценить эту «очевидность». Как известно, территория Второй Речи Посполитой была в октябре 1939 г. разделена между СССР, Германией, Литвой и Словакией. Основная территория, населенная поляками, оказалась под властью Германий, которая аннексировала западные польские воеводства (около 95 тыс. кв. км), а на остальной территории создала польское генерал-губернаторство (около 97 тыс. кв. км){875}. Поскольку политика Литвы, получившей из рук СССР Виленский край (6 909 кв. км){876}, и Словакии, присоединившей с благословения Германии 600 кв. км{877}, на присоединенных территориях, насколько нам известно, вообще не изучалась, обратимся к действиям Германии на присоединенных к рейху территориях.

Еще в ходе Германо-польской войны и сразу после нее германские спецслужбы и группы самообороны местного немецкого населения провели акции массовых расстрелов польского населения. Конечно, исчерпывающих данных по этим карательным акциям нет, но лишь в новых имперских округах (гау) Данциг — Западная Пруссия и Вартеланд в сентябре — декабре 1939 г. погибло около 30,5 тыс. человек. Следует подчеркнуть, что жертвами этих карательных мер стали не военнослужащие, а мирное население. Было отменено все польское законодательство, а новые правовые установления германских властей основывались на идеях расовой [409] сегрегации к дискриминации поляков. Они должны были кланяться немцам, уступать им дорогу, снимать перед ними шапки. Полякам запрещалось пользоваться общественным транспортом вне городской черты, а велосипедами разрешалось пользоваться только для поездки на работу или с работы. Даже на скамейках на улицах и в парках полякам сидеть было нельзя. То есть европейская колониальная практика была использована Германией в отношении польского населения. Для поляков был введен специальный комендантский час, были введены запреты на браки для мужчин до 25——28 лет и для женщин до 22—25 лет, около 750 тыс. человек были выселены из квартир, а остальные поляки жили под постоянной угрозой выселения. Началось изъятие у поляков собственности и передача ее немцам, вывоз сельскохозяйственной продукции в рейх привел к резкому спаду жизненного уровня польского населения. Общей целью германских властей являлась очистка территории от поляков.

С целью раскола поляков германские власти ввели для них несколько правовых категорий, на которые делилось местное население в соответствии с «чистотой крови». Особо преследовалась польская интеллигенция (в том числе и учителя), которой было запрещено заниматься профессиональной деятельностью. Только в ноябре 1939 г. были расстреляны 120 учителей. Польские школы закрывались, а оставшиеся германизировались, для чего широко применялось назначение учителями немцев. Были закрыты высшие и средние учебные заведения, полностью прекратилось издание прессы и книг на польском языке, запрещены выступления польских артистов. За посещение поляком немецкого театра ему грозила тюрьма. С декабря 1939 г. началась депортация польского населения в генерал-губернаторство. Только в этом месяце было депортировано 138 466 поляков, а на их место расселялись немецкие переселенцы из Прибалтики (61 934 человек). За 1940 г. было переселено 229 219 поляков, а на эту территорию принято 270 950 немецких переселенцев из Западной Украины, Бессарабии и Северной Буковины. Всего к середине 1941 г. количество депортированных превысило 400 тыс. человек.

Таким образом, действия Германии на аннексированных польских территориях, как я в генерал-губернаторстве, [410] полностью определялись колониальной практикой «неограниченного господства» немцев и расовыми теориями НСДАП{878}. Собственно говоря, это вовсе не было чем-то исключительным. Вообще расизм является одной из идейных основ «Западной» цивилизации, и германское руководство всего лишь обратило эти идеи внутрь европейского общества. Понятно, что подобная практика оккупационных властей не могла породить ничего, кроме ненависти со стороны польского населения. Можно себе представить накал этой ненависти, если даже в более «либеральном» генерал-губернаторстве, как отмечалось в отчете от 20 марта 1941 г. начальника варшавской комендатуры полковника фон Унру, широкое распространение получили следующие настроения: «Еще больше, чем прежде, разговоров о предстоящей вот-вот войне с Россией. Но если раньше никто не желал победы русским, то теперь настроение изменилось до того, что постоянным немецким издевательствам предпочитают русское господство, Тем более что русские, как стало известно, в последнее время обращаются с поляками особенно хорошо. Так, например, в честь польского национального поэта Мицкевича — для польского народа он вроде Шиллера, чей памятник снят в Кракове, советское правительство распорядилось провести памятную декаду»{879}.

Что касается действий советского руководства на территориях Западной Украины и Западной Белоруссии, то прежде всего следует отметить отсутствие каких-либо националистических, а тем более расистских оснований политики новых властей. Правда, советским властям пришлось столкнуться с наследием польского национализма на этих территориях. Так, уже 21 сентября 1939 г. заместитель наркома обороны командарм I ранга Г.И. Кулик, докладывая в Москву о ходе операции Украинского фронта, отмечал, что «в связи с большим национальным угнетением поляками украинцев, у последних чаша терпения переполнена и, в отдельных случаях, имеется драка между украинцами и поляками, вплоть до угрозы вырезать поляков. Необходимо срочное обращение правительства к населению, так как это может превратиться в большой политический фактор»{880}. О том же докладывал 22 сентября в Москву и начальник Политуправления РККА армейский комиссар 1-го ранга Л. 3. Мехлис: «Вражда между [411] украинцами и поляками усиливается, сейчас активизировались украинцы и терроризируют в ряде мест польских крестьян. Были случаи взаимного поджога деревень, убийства и грабежей. Дано указание широко развернуть работу против национальной вражды между трудящимися украинцами и поляками, направив объединенные силы против панов-помещиков»{881}.

Соответственно, уже 23 сентября Политуправление Украинского фронта издало директиву, в которой, в частности, приказывалось «разъяснять населению нашу национальную политику. Учесть при этом, что украинский народ находился под национальным гнетом панско-помещичьей и буржуазной власти, что польское правительство вело политику ополячивания украинцев и натравливания на них поляков. Сейчас эта национальная рознь сказывается и местами принимает форму взаимных убийств, поджогов и грабежей. Это на руку только врагам украинских и польских трудящихся. Трудящиеся украинцы и поляки должны быть друзьями, а не врагами и объединиться для совместной борьбы с общим врагом — помещиком, угнетателем и эксплуататором. Надо заявить, что Красная армия не потерпит и не допустит национальную рознь между трудящимися»{882}.

30 сентября Военный совет Украинского фронта в своей директиве № 071 указал, что следует «широко разъясняя населению национальную политику Советской власти, призывать трудящиеся массы города и деревни Западной Украины к изжитию национальной вражды. Призвать население к тому, чтобы в корне пресекались всякие намерения сеять национальную вражду между трудящимися поляками и украинцами. Ненависть трудящихся масс необходимо направлять против их общего заклятого врага, против помещиков, против эксплуататоров. Надо добиться, чтобы каждый труженик понимал, что национальная вражда разжигается врагами для того чтобы расколоть единство фронта трудящихся. Всех лиц, замеченных в сознательном разжигании национальной вражды между поляками и украинцами, рассматривать как врагов трудящегося народа и применять к ним суровые меры репрессии»{883}.

Кстати, и форма присоединения территорий к Германии и СССР была совершенно различной. Если Гитлер своим указом от 8 октября 1939 г. просто аннексировал эти [412] территории, объявив их частью Германии, то советское руководство организовало выборы, в ходе подготовки которых никто не скрывал цели вхождения в состав СССР. По свидетельству К.М. Симонова, ездившего по Западной Белоруссии накануне выборов, он «видел своими глазами народ, действительно освобожденный от ненавистного ему владычества..., белорусское население — а его было огромное большинство — было радо нашему приходу, хотело его»{884}. Конечно, можно по-разному оценивать процедуру этих выборов, но тот факт, что подавляющее большинство населения поддержало эту программу, говорит именно о воссоединении этих территорий с Советским Союзом. То есть в данном случае сложно определить эти события термином «аннексия», которой согласно Декрету о мире считалось «всякое присоединение к большому или сильному государству малой или слабой народности без точно, ясно и добровольно выраженного согласия и желания этой народности»{885}. Правда, в плане международных отношений Москве удалось добиться признания этой территории частью СССР лишь в 1945 г. Столь же красноречив и национальный состав депутатов Народных собраний: в Западной Украине 92,4% из них были украинцами, 4,1% — евреями, 3% — поляками, 0,4% — русскими, а в Западной Белоруссии 67,1% — белорусами, 13,7% — поляками, 7,8% — евреями, 5,7% — украинцами, 4,6% — русскими и 1,1% — люди других национальностей{886}. Это лишний раз подтверждает отсутствие какой-либо национальной дискриминации. Не существовало никакой дискриминации в отношении поляков и в области образования. Хотя и были закрыты частные школы, но в государственных школах и даже в некоторых вузах преподавание велось на польском языке. Продолжали действовать польские учреждения культуры и издавались польские газеты, журналы и книги. В 1940 г. было широко отмечено 85-летие со дня смерти А. Мицкевича.

Выше приводились материалы о взаимоотношениях Красной армии и мирного населения. Здесь можно привести еже один пример. В деревне Григорово комиссар 148-го кавполка Олейников, заподозрив 12 поляков и 4 украинцев-крестьян в том, что они стреляли по нашим войскам, предложил их расстрелять. За это он был снят с должности, и особый отдел занялся расследованием этого случая и поведения [413] комиссара{887}. Можно ли себе представить, чтобы офицер вермахта был бы наказан за предложение расстрелять «недочеловеков»? Конечно, все это не означает, что на территориях, присоединенных к СССР, не было никаких эксцесса. К сожалению, без этого не обошлось, но гораздо важнее, на наш взгляд, то, что советское руководство не разжигало национализм, а всячески его преследовало. Поэтому встречающиеся ныне утверждения, что репрессий новой власти на этих территориях были направлены исключительно против поляков, не соответствуют действительности. Конечно, в первые месяцы советской власти именно польское население испытало определенные ограничения, что по контрасту с их прежним положением «ясновельможных панов», чисто субъективно воспринималось ими очень тяжело. К тому же трансформация государственного аппарата и различных управленческих структур также коснулось в первую очередь именно поляков.

Казалось бы, тот факт, что из 19 832 человек, арестованных в сентябре — декабре 1935 г. органами НКВД в Западной Украине и Западной Белоруссии, 10 557 (54,5%) были поляками, подтверждает мнение о антипольской направленности арестов. Однако если мы обратимся к инкриминируемым этим людям преступлениям, то увидим, что 4 797 были арестованы за нелегальный переход границы, 2 068 — за участие в контрреволюционных группах и организациях, 1 672 — за контрреволюционную агитацию, 326 — за массовые беспорядки и бандитизм, 143 — за террор, диверсии, вредительство, 1 104 — за шпионаж. Но более всего было арестовано за «разные» преступления — 9184 человека{888}. То есть 47,7% арестованных вообще не имело никакого отношения к политическим репрессиям. Если же учесть, что нелегальный переход границы был в основном связан с неурегулированностью пограничного режима и значительной волной беженцев в связи с событиями Германо-польской войны, то количество «неполитических» арестов составит 72,1%. То есть ни о какой «антипольской» политике советских властей речь не шла. Тем более что в дальнейшем доля поляков среди арестованных постоянно снижалась, примерно соответствуя доле польского населения на этих территориях.

То же относится и к депортации населения из Западной Украины и Западной Белоруссии. Как ныне установлено, всего [414] в 1939—1941 гг. с этих территорий в глубь СССР было переселено около 320 тыс. человек{889}. Пожалуй, только депортация осадников (79,6% из них поляки) может рассматриваться как антипольская акция, да и то здесь явно преобладали социальные мотивы, а также та ненависть, которую они успели зародить среди местного населения. То есть в определенной степени это была форма смягчения советским руководством остроты национальной ненависти на новых территориях. Конечно, мера варварская, но лучше ли было допустить национальную «разборку» среди местного населения? Не говоря уже о том, что выселение — это ведь не расстрел. Конечно, для депортированных из родных мест это служило слабым утешением, но современные исследователи могли бы более объективно оценивать эти события.

В связи с оценками советской политики на присоединенных территориях, стоит обратиться к материалам доклада командующего польского подпольного Союза вооруженной борьбы (СВБ) полковника «Грота» — С. Ровецкого: «Советы имеют большую помощь местного элемента (украинцев, белорусов, еврейской бедноты), много сторонников среди молодежи, которая получила работу»; «большевики не так склонны к расстрелам людей по любому поводу или без повода, как немцы»; «не отделяются они от поляков, а перенеся борьбу на социальную почву, они смогли завоевать некоторую часть польского общества, в основном среди пролетарской молодежи и некоторой части сломленной морально интеллигенции». Ровецкий признавал «полное безразличие» белорусов и украинцев к польской государственности, но указывал и на враждебность многих новым властям на экономической почве. Он пришел к выводу, что «широкая работа против большевиков невозможна», тем более что в целях «подрыва базы» СВБ органами НКВД были выселены члены семей офицеров, фабрикантов, помещиков, крупных чиновников бывшего польского государственного аппарата{890}. Как видим, даже такое заинтересованное лицо, как Ровецкий, подтверждает отсутствие каких-либо антипольских действий советского руководства. В этом, на наш взгляд, и заключается коренное отличие советской политики на присоединенных территориях от германской. Причем следует оговориться, что речь идет не о том» что советская политика была «лучше», нет, она просто [415] другая и понять ее в рамках европейских традиций национальной нетерпимости просто невозможно.

Пожалуй, единственной акцией, направленной преимущественно против поляков, стали события, связанные с судьбой военнопленных Войска Польского. Как уже отмечалось, большая часть оказавшихся в советском плену рядовых польских военнослужащих, уроженцев Западной Украины и Западной Белоруссии была распущена по домам. С 25 сентября по 7 октября в лагеря для военнопленных НКВД, которые начали создаваться только 22 сентября, поступило 125 803 человека, что привело к значительной перегруженности лагерей{891}. На основании решения Политбюро ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 3 октября было решено распустить по домам оставшийся рядовой состав{892}. Согласно приказу наркома обороны № 575118 с 9 октября началось отправление эшелонов в Барановичи и Тарнополь, распускаемых военнопленных следовало обеспечить питанием и санобработкой{893}. К 19 октября по месту жительства были отправлены 40 769 человек. В 1939—1941 гг. были переданы Германии 43 054 человека, уроженцев Западной Польши, а немцы передали СССР 13 575 человек, уроженцев восточных польских воеводств{894}. Когда выяснилось, что пленных польских офицеров в подавляющем большинстве невозможно использовать в интересах СССР, 15 131 человек (в основном офицеры и полицейские) были расстреляны весной 1940 г.{895} Одновременно на основании того же решения Политбюро в тюрьмах Западной Украины и Западной Белоруссии были расстреляны 7 305 человек.

Безусловно, решение судьбы пленных польских офицеров стало военным преступлением советского руководства. Однако как уже отмечалось, именно такое «простое» решение в значительной степени было предопределено всем ходом советско-польских отношений 1918—1939 гг., в том числе и гибелью около 60 тыс. советских военнопленных в польских лагерях в 1919—1921 гг. Думается, что эта трагическая тема в отношениях между нашими странами должна решаться на основе взаимности. Как нынешнее российское руководство признало ответственность прежнего советского руководства за это преступление, так и польское руководство, видимо, должно признать вину тогдашних польских властей за гибель [416] советских военнопленных. Как заявил министр иностранных дел Польши В. Бартошевский, «в убийстве польских офицеров никто не обвиняет весь российский народ. Мы виним только непосредственных исполнителей и их политических наставников»{896}. Вероятно, именно эта позиция должна быть применена и к Польше. Во всяком случае объективное изучение этого вопроса и соответствующее политическое заявление польских властей скорее всего позволят закрыть эту трагическую страницу нашей общей истории.

За 20 межвоенных лет положение СССР и Польши на международной арене радикально изменилось. Если поначалу Польша была центром влияния в Восточной Европе, а Советская Россия — страной, раздираемой Гражданской войной, то в дальнейшем советскому руководству удалось консолидировать общество на основе создания мощного советского русского государства, которое могло активно отстаивать свои интересы на мировой арене. Польша же все более утрачивала свое влияние даже в Восточной Европе, а приход к власти «санационной», по преимуществу военно-бюрократической, элиты привел польское общество к состоянию застоя, не позволил решить ни экономические, ни политические проблемы. В итоге довольно заметные даже на общеевропейском фоне польские вооруженные силы не имели надежной экономической и внутриполитической базы. В результате присущие польскому руководству великодержавные устремления оказались совершенно не обеспеченными. Иными словами, Польша просто не располагала ресурсами для достижения статуса великой державы и никем не воспринималась в таком качестве.

Вместо того чтобы найти выгодный компромисс и стать младшим партнером Германии, что было вполне возможно, или СССР, что было практически исключено, Варшава решила поиграть в большую политику. Если в мирный период такая игра еще могла бы дать некоторые результаты, то в условиях начала Второй мировой войны она была обречена. В результате, по точному выражению Молотова, ««традиционная политика» беспринципного лавирования и игры между Германией и СССР оказалась несостоятельной и полностью обанкротилась»{897}. Шесть лет спустя Сталин, выступая при подписании советско-польского договора о дружбе и [417] сотрудничестве, заявил: «Старые правители Польши не хотели иметь союзных отношений с Советским Союзом. Они предпочитали вести политику игры между Германией и Советским Союзом. И, конечно, доигрались... Польша была оккупирована, ее независимость — аннулирована»{898}. Так завершилась вторая попытка в борьбе за влияние в Восточной Европе и за статус великой державы между Второй Речью Посполитой и Советским Союзом. [419]


Примечания